История, в которой Москва вела себя прилично
В начале этого рассказа следует сделать важное уточнение. В детстве, будучи котёнком, Арчибальд имел обыкновение проводить время в библиотеке своего отца, где среди прочего были произведения Марселя Пруста. Тогда он не придавал им особого значения, но, как это нередко случается, некоторые тексты имеют свойство возвращаться в более подходящий момент.
Незадолго до поездки в Москву Арчибальд решил перечитать «В поисках утраченного времени» — и, к своему удивлению, обнаружил, что чтение это требует не столько времени, сколько определённого внутреннего состояния, но при этом незаметно его формирует.
В результате к моменту отправления он оказался в состоянии повышенной наблюдательности и избыточной склонности к размышлениям, из которых не всегда легко выйти без последствий для стиля. Книгу он взял с собой в поезд. Нижеописанное, вероятно, стало следствием.
Арчибальд подъезжал к Москве ранним утром. Поезд уносил полосатого бенгала из города на Неве со скоростью 230 километров в час, и удивительно скоро лесные пейзажи за окном начали сменяться высокими домами. Во многих окнах уже горел свет, хотя не было ещё и восьми утра. На платформах стояли люди в ожидании электричек в столицу.
Москва нарастала. Мелькнул элегантный силуэт Останкинской башни. Арчибальд допивал утренний кефир из стеклянной ёмкости в серебристом подстаканнике и, не без удовольствия, отметил про себя любезность проводников: какое внимательное обслуживание! Это тот самый московский сервис, о котором он читал в столичном кошачьем чате!
До этого Арчибальду приносили еду, и хотя он, как существо взыскательное, не был склонен к выражению бурных восторгов, всё же вынужден был признать, что и вагон-ресторан, и общий порядок вещей располагали к благодушию.
Сиденья в «Катсане» оказались удобными: можно было устроиться, закинув лапы одну на другую и, не спеша, наблюдать за дорогой, не испытывая ни малейшего дискомфорта.
Арчибальд откладывал поездку в Москву так долго, что со временем это стало напоминать уже не отказ, а особую форму осторожности. Не то чтобы город его не привлекал — напротив, он давно занимал его воображение, — но именно поэтому с ним и не хотелось встречаться как попало. С некоторыми местами лучше не торопиться: велик риск обнаружить за чужими восторгами или жалобами не саму реальность, а только чьи-то представления о ней.
В его жилах, как бенгал любил вспоминать не без удовольствия, текли разные крови. Кровь отца — француза месье Беника, с любовью к размеренности, сибаритству и почти болезненной склонностью к светскому образу жизни. И кровь матери пани Бетси, литовской кошки — тихой, скромной, обожающей часами сидеть на одном месте, созерцая, как ветер колышет травы и цветы в поле, не нарушая природной идиллии.
Москва же казалась местом, не подходящим ни для одного, ни для другого.
О столице обычно говорили с той степенью уверенности, которая раздражает котов. Её называли шумной, беспощадной к медлительности, перегруженной огнями, машинами, спешкой, разговорами и планами. Списками списков дел. Предполагалось, что она требует немедленного отклика от каждого: восхищайся, принимай решения сразу, успевай, не выпадай из общего ритма.
Арчибальд же, при всей своей природной любознательности, не был сторонником мысли, будто на всё происходящее следует отвечать немедленно. Ему казалось, что в мире и без того слишком много шума, производимого людьми, которые путают отзывчивость с обязанностью откликаться на всё подряд.
Однажды он уже видел Москву — из окна самолёта, ночью, возвращаясь с Таней из Турции. Тогда мегаполис показался ему в иллюминаторе неправдоподобным: бесконечная россыпь огней тянулась так, словно кто-то с намеренной щедростью рассыпал драгоценности в форме овала. В этом зрелище было что-то великолепное и одновременно пугающее.
Поэтому, когда кошка Асти предложила ему приехать в гости, Арчибальд согласился не сразу.
— Приезжай, — написала она в катсаппе. — Я покажу тебе Москву.
Хм. «Показать Москву» — звучит почти так же сомнительно, как пообещать объяснить ветер или подружить с морем. И всё же в этой формулировке было что-то, заставившее его отнестись к предложению серьёзно. Вероятно, дело было в самой Асти: в её спокойствии чувствовалось отсутствие стремления производить впечатление, а это, как известно, одно из самых больших достоинств у котов.
Самое главное, впрочем, состояло в том, что в огромном чужом городе его кто-то искренне ждал.
Когда поезд остановился и усатый бенгал вышел на платформу, прямо у вагона стояла Асти с зонтиком, который она заботливо захватила, увидев, что в онлайн-прогнозе погоды видна тучка, надвигающаяся на центр столицы. Асти смотрела на Арчибальда с любопытством и доброжелательностью. И ждала так, будто время было её союзником, а не противником.
— Признаться, сударыня Асти, — сказал Арчибальд после приветствия, оглядывая платформу и суету вокруг, — я всегда подозревал, что в Москве даже встречают так, словно опаздывают на собственную встречу.
— Это распространённое заблуждение, — спокойно ответила Асти. — Москва всегда в движении, но это ещё не означает, что она торопится. Кроме того, я бы не советовала вам делать окончательные выводы о городе, пока вы не посетили его лично.
Она спросила, не устал ли он с дороги, не хочет ли воды, кефиру или испробовать угощения в знаменитом Котогастрономе № 1. Предложила сначала отвезти вещи к ней, а уже потом отправляться гулять. Арчибальд признался, что сначала он собирался остановиться в гостинице, дабы никого не стеснять, однако Асти пресекла эту мысль ещё до того, как она успела оформиться в решение. Некоторые фразы произносятся так, что спорить с ними означало бы не проявить самостоятельность, а выдать дурное воспитание. Арчибальд понял это вовремя.
— Я бы, на Вашем месте, не лишала себя возможности увидеть город изнутри, а не через обезличенное пространство гостиничного номера, — сказала она. — Тем более что квартира у меня устроена так, что не предполагает стеснения, а блюда, которыми я намерена Вас кормить, было бы непростительно оставлять без оценки такого гурмана, как Вы (Асти переняла кулинарное мастерство у своей хозяйки Индиры).
Индира - это прекрасная девушка из Москвы, с редким даром чувствовать и исцелять. Она очень любит животных — и они отвечают ей тем же.
Квартира у Асти действительно оказалась просторной. Она жила в красивом пятиэтажном доме — «сталинке» близ Хорошёвского шоссе. Можно было разложить вещи, немного перевести дух и, при желании, остаться дома, но Арчибальд, успевший выспаться заранее и слишком долго откладывавший эту поездку, не захотел тратить день на отдых (экономия времени — это очень по-московски, думал он). Предвкушение взяло верх над ленью.
Они отправились в Замоскворечье. Друзья пошли по Большой Ордынке, сворачивали в переулки, осматривали дворы и старые дома, и вскоре Арчибальд поймал себя на ощущении, которое удивило его сильнее любых архитектурных подробностей: на многих тихих улицах старой Москвы легко забыть, что находишься в столице!
Это, пожалуй, и было первым подлинным впечатлением от Москвы. Не парадность. Не масштаб. А возможность внутри всего этого обнаружить места, не утратившие права быть в отдалении от суеты.
— Скажите мне откровенно, Асти, — произнёс Арчибальд, — Вы правда не устаёте от всего этого постоянного присутствия звуков, чужих мыслей, скоростей и чужой воли к движению? У меня временами возникает ощущение, что большой город не столько существует рядом, сколько всё время чего-то от тебя хочет.
Асти слегка замедлила шаг.
— Люди, — сказала она, — а иногда и коты, совершают одну и ту же ошибку: принимают каждое внешнее движение за личное обращение. Им кажется, что на всё необходимо откликаться — на каждую новость, на каждый звук, на каждую чужую тревогу, на каждую поспешность, как будто всё происходящее требует их участия просто по факту своего существования. Это, надо признать, один из самых утомительных видов заблуждения.
— А разве это не так?
— Конечно, нет, — ответила Асти. — Иначе ни у кого не осталось бы внутренней жизни. Игнорировать мир, впрочем, тоже не выход — это всего лишь обратная форма зависимости. Настоящее искусство жить заключается в избирательности.
— И как же её определить?
В этот момент мимо них пронёсся самокатчик, и Асти, чуть отведя Арчибальда к краю тротуара, заметила:
— Самое важное не шумит. Всё остальное, как правило, очень хочет, чтобы его заметили.
Эта мысль понравилась Арчибальду. Изрядно истоптав подушечки восьми лап, друзья зашли утолить жажду в бар под вывеской «Кот и Маргарита».
Им подали коктейли, которые, как заметил Арчибальд уже после первого глотка, были не столько напитком, сколько аргументом в пользу того, что даже в городе, где всё ускорено, вкус по-прежнему требует времени, а тонкие вещи — паузы, иначе они превращаются в обыкновенное потребление.
— Признаться, — сказал он, рассматривая бокал с тем вниманием, которое обычно относят к произведениям искусства, — я ожидал от подобного заведения либо карикатурной литературности, либо грубого желания заработать деньги, но вынужден признать, что здесь соблюдается редкая пропорция меры.
— Москва, — ответила Асти, — вообще куда менее вульгарна, чем о ней любят говорить.
Арчибальд посмотрел на собеседницу с интересом. Ему нравились кошки, способные говорить о городе так, словно речь идёт не о географии, а о внутреннем устройстве сознания.
Когда они уже собирались уходить, Арчибальд достал кошелёк-котмоне, но их счёт почему-то оказался оплачен.
— Господа, — сказал официант с той вежливой невозмутимостью, которая особенно располагает к недоверию, — за вас уже рассчитались.
— Неужели! И кто же? — спросил Арчибальд.
— Кот Бегемот, — сказал он. — Крупный, чёрный такой.
Асти ничего не сказала, только хитро улыбнулась.
— Насколько мне известно, — медленно произнёс Арчибальд, — подобные персонажи — редкость!
— Москва любит баловать, — заметила Асти.
Друзья вышли на улицу, и некоторое время Арчибальд молчал, не то чтобы пытаясь объяснить произошедшее, но скорее отдавая себе отчёт в том, что далеко не всё в приличном городе обязано быть рациональным. Более того, некоторые вещи выигрывают именно от того, что остаются недосказанными.
На следующий день они решили снова гулять по старой Москве. Теперь город уже не производил прежнего впечатления. Он стал напоминать сложного собеседника, способного стать утомительным лишь в том случае, если пытаться понять его слишком поверхностно. Асти снова повела Арчибальда дворами и переулками, и в какой-то момент, когда шум улицы остался чуть поодаль, сказала, что хочет показать ему ещё одно место.
Это была небольшая гостиница, незаметная снаружи и удивительно уютная внутри.
На стойке ресепшен жила маленькая черепашка по имени Гого.
Она наслаждалась плаванием в аквариуме медленно и с таким видом, что её скорость переставала казаться недостатком и начинала выглядеть выбором.
— Похоже, здесь вообще умеют не торопиться, — сказал Арчибальд.
— Здесь, — ответила Асти, — не мешают себе жить.
Черепашка Гого подняла голову и посмотрела на них с той степенью спокойствия, которая бывает лишь у очень мудрых существ.
— В Москве устают не от скорости, — сказала она, — а от того, что пытаются соответствовать ей, вместо того чтобы позволить ей существовать отдельно от себя.
Арчибальд подошёл ближе.
— То есть, если я Вас правильно понимаю, проблема большого города заключается не в нём самом, а в той разновидности внутренней уступчивости, с которой люди и животные принимают чужой ритм за обязательный?
— Вы формулируете мысли длиннее и сложнее, чем это необходимо, — заметила Гого, — но по существу верно. Спешка редко принадлежит самому городу. Чаще всего это личное решение, не лишённое тщеславия, но весьма удобно замаскированное под обстоятельства.
Арчибальд рассмеялся.
— И что же, Гого, нужно делать, чтобы жить здесь с удовольствием, а не с хроническим ощущением, будто жизнь проносится мимо тебя, как скоростной поезд, а ты стоишь на платформе и понимаешь, сколько всего не успел?
Гого помолчала, как будто вопрос заслуживал не ответа, а предварительного внутреннего согласования с чем-то более основательным, чем просто мнение.
— Для начала, — сказала она, — стоит перестать считать, будто необходимо войти во все двери, которые город перед Вами открывает. Москва — это дом с тысячами дверей, и утомляет она прежде всего тех, кто принимает множественность возможностей за моральное обязательство. Между тем достаточно нескольких дверей, открытых по внутреннему согласию, чтобы город перестал быть испытанием и сделался средой.
В этот момент входная дверь едва слышно открылась, и в холле появился крупный чёрный кот. Он прошёл мимо так уверенно, словно не входил, а возвращался туда, где всё и без того давно принадлежало ему по праву.
Арчибальд и Асти переглянулись.
Кот чуть склонил голову в сторону Гого, затем в сторону Арчибальда, и в его взгляде было что-то вроде ленивой осведомлённости.
— Полагаю, — сказал он низким голосом, в котором насмешка и учтивость находились в тех редких пропорциях, при которых обе выглядят безукоризненно, — вы уже начали понимать, что в Москве вовсе не обязательно верить всем её легендам. Иногда достаточно вовремя встретить одну из них, — самодовольно хмыкнул он.
Чёрный кот неторопливо посмотрел на часы, которых у него не было.
— Кстати, раз уж вы в Москве, — сказал он, — у меня есть возможность провести вас сегодня в Большой театр. Почти бесплатно.
— Почти? — переспросил Арчибальд.
— Вам придётся сделать вид, что вы понимаете, что происходит на сцене, — ответил тот. — Впрочем, это условие там соблюдают далеко не все.
Бегемот лениво махнул хвостом.
— Идёмте. Пока ещё есть шанс попасть через служебный вход. Через главный — туда попадают только те, кто всё уже испортил.
Арчибальд почувствовал, что вечер начинает складываться именно так, как и должен складываться в приличном городе.
Продолжение следует
Незадолго до поездки в Москву Арчибальд решил перечитать «В поисках утраченного времени» — и, к своему удивлению, обнаружил, что чтение это требует не столько времени, сколько определённого внутреннего состояния, но при этом незаметно его формирует.
В результате к моменту отправления он оказался в состоянии повышенной наблюдательности и избыточной склонности к размышлениям, из которых не всегда легко выйти без последствий для стиля. Книгу он взял с собой в поезд. Нижеописанное, вероятно, стало следствием.
Арчибальд подъезжал к Москве ранним утром. Поезд уносил полосатого бенгала из города на Неве со скоростью 230 километров в час, и удивительно скоро лесные пейзажи за окном начали сменяться высокими домами. Во многих окнах уже горел свет, хотя не было ещё и восьми утра. На платформах стояли люди в ожидании электричек в столицу.
Москва нарастала. Мелькнул элегантный силуэт Останкинской башни. Арчибальд допивал утренний кефир из стеклянной ёмкости в серебристом подстаканнике и, не без удовольствия, отметил про себя любезность проводников: какое внимательное обслуживание! Это тот самый московский сервис, о котором он читал в столичном кошачьем чате!
До этого Арчибальду приносили еду, и хотя он, как существо взыскательное, не был склонен к выражению бурных восторгов, всё же вынужден был признать, что и вагон-ресторан, и общий порядок вещей располагали к благодушию.
Сиденья в «Катсане» оказались удобными: можно было устроиться, закинув лапы одну на другую и, не спеша, наблюдать за дорогой, не испытывая ни малейшего дискомфорта.
Арчибальд откладывал поездку в Москву так долго, что со временем это стало напоминать уже не отказ, а особую форму осторожности. Не то чтобы город его не привлекал — напротив, он давно занимал его воображение, — но именно поэтому с ним и не хотелось встречаться как попало. С некоторыми местами лучше не торопиться: велик риск обнаружить за чужими восторгами или жалобами не саму реальность, а только чьи-то представления о ней.
В его жилах, как бенгал любил вспоминать не без удовольствия, текли разные крови. Кровь отца — француза месье Беника, с любовью к размеренности, сибаритству и почти болезненной склонностью к светскому образу жизни. И кровь матери пани Бетси, литовской кошки — тихой, скромной, обожающей часами сидеть на одном месте, созерцая, как ветер колышет травы и цветы в поле, не нарушая природной идиллии.
Москва же казалась местом, не подходящим ни для одного, ни для другого.
О столице обычно говорили с той степенью уверенности, которая раздражает котов. Её называли шумной, беспощадной к медлительности, перегруженной огнями, машинами, спешкой, разговорами и планами. Списками списков дел. Предполагалось, что она требует немедленного отклика от каждого: восхищайся, принимай решения сразу, успевай, не выпадай из общего ритма.
Арчибальд же, при всей своей природной любознательности, не был сторонником мысли, будто на всё происходящее следует отвечать немедленно. Ему казалось, что в мире и без того слишком много шума, производимого людьми, которые путают отзывчивость с обязанностью откликаться на всё подряд.
Однажды он уже видел Москву — из окна самолёта, ночью, возвращаясь с Таней из Турции. Тогда мегаполис показался ему в иллюминаторе неправдоподобным: бесконечная россыпь огней тянулась так, словно кто-то с намеренной щедростью рассыпал драгоценности в форме овала. В этом зрелище было что-то великолепное и одновременно пугающее.
Поэтому, когда кошка Асти предложила ему приехать в гости, Арчибальд согласился не сразу.
— Приезжай, — написала она в катсаппе. — Я покажу тебе Москву.
Хм. «Показать Москву» — звучит почти так же сомнительно, как пообещать объяснить ветер или подружить с морем. И всё же в этой формулировке было что-то, заставившее его отнестись к предложению серьёзно. Вероятно, дело было в самой Асти: в её спокойствии чувствовалось отсутствие стремления производить впечатление, а это, как известно, одно из самых больших достоинств у котов.
Самое главное, впрочем, состояло в том, что в огромном чужом городе его кто-то искренне ждал.
Когда поезд остановился и усатый бенгал вышел на платформу, прямо у вагона стояла Асти с зонтиком, который она заботливо захватила, увидев, что в онлайн-прогнозе погоды видна тучка, надвигающаяся на центр столицы. Асти смотрела на Арчибальда с любопытством и доброжелательностью. И ждала так, будто время было её союзником, а не противником.
— Признаться, сударыня Асти, — сказал Арчибальд после приветствия, оглядывая платформу и суету вокруг, — я всегда подозревал, что в Москве даже встречают так, словно опаздывают на собственную встречу.
— Это распространённое заблуждение, — спокойно ответила Асти. — Москва всегда в движении, но это ещё не означает, что она торопится. Кроме того, я бы не советовала вам делать окончательные выводы о городе, пока вы не посетили его лично.
Она спросила, не устал ли он с дороги, не хочет ли воды, кефиру или испробовать угощения в знаменитом Котогастрономе № 1. Предложила сначала отвезти вещи к ней, а уже потом отправляться гулять. Арчибальд признался, что сначала он собирался остановиться в гостинице, дабы никого не стеснять, однако Асти пресекла эту мысль ещё до того, как она успела оформиться в решение. Некоторые фразы произносятся так, что спорить с ними означало бы не проявить самостоятельность, а выдать дурное воспитание. Арчибальд понял это вовремя.
— Я бы, на Вашем месте, не лишала себя возможности увидеть город изнутри, а не через обезличенное пространство гостиничного номера, — сказала она. — Тем более что квартира у меня устроена так, что не предполагает стеснения, а блюда, которыми я намерена Вас кормить, было бы непростительно оставлять без оценки такого гурмана, как Вы (Асти переняла кулинарное мастерство у своей хозяйки Индиры).
Индира - это прекрасная девушка из Москвы, с редким даром чувствовать и исцелять. Она очень любит животных — и они отвечают ей тем же.
Квартира у Асти действительно оказалась просторной. Она жила в красивом пятиэтажном доме — «сталинке» близ Хорошёвского шоссе. Можно было разложить вещи, немного перевести дух и, при желании, остаться дома, но Арчибальд, успевший выспаться заранее и слишком долго откладывавший эту поездку, не захотел тратить день на отдых (экономия времени — это очень по-московски, думал он). Предвкушение взяло верх над ленью.
Они отправились в Замоскворечье. Друзья пошли по Большой Ордынке, сворачивали в переулки, осматривали дворы и старые дома, и вскоре Арчибальд поймал себя на ощущении, которое удивило его сильнее любых архитектурных подробностей: на многих тихих улицах старой Москвы легко забыть, что находишься в столице!
Это, пожалуй, и было первым подлинным впечатлением от Москвы. Не парадность. Не масштаб. А возможность внутри всего этого обнаружить места, не утратившие права быть в отдалении от суеты.
— Скажите мне откровенно, Асти, — произнёс Арчибальд, — Вы правда не устаёте от всего этого постоянного присутствия звуков, чужих мыслей, скоростей и чужой воли к движению? У меня временами возникает ощущение, что большой город не столько существует рядом, сколько всё время чего-то от тебя хочет.
Асти слегка замедлила шаг.
— Люди, — сказала она, — а иногда и коты, совершают одну и ту же ошибку: принимают каждое внешнее движение за личное обращение. Им кажется, что на всё необходимо откликаться — на каждую новость, на каждый звук, на каждую чужую тревогу, на каждую поспешность, как будто всё происходящее требует их участия просто по факту своего существования. Это, надо признать, один из самых утомительных видов заблуждения.
— А разве это не так?
— Конечно, нет, — ответила Асти. — Иначе ни у кого не осталось бы внутренней жизни. Игнорировать мир, впрочем, тоже не выход — это всего лишь обратная форма зависимости. Настоящее искусство жить заключается в избирательности.
— И как же её определить?
В этот момент мимо них пронёсся самокатчик, и Асти, чуть отведя Арчибальда к краю тротуара, заметила:
— Самое важное не шумит. Всё остальное, как правило, очень хочет, чтобы его заметили.
Эта мысль понравилась Арчибальду. Изрядно истоптав подушечки восьми лап, друзья зашли утолить жажду в бар под вывеской «Кот и Маргарита».
Им подали коктейли, которые, как заметил Арчибальд уже после первого глотка, были не столько напитком, сколько аргументом в пользу того, что даже в городе, где всё ускорено, вкус по-прежнему требует времени, а тонкие вещи — паузы, иначе они превращаются в обыкновенное потребление.
— Признаться, — сказал он, рассматривая бокал с тем вниманием, которое обычно относят к произведениям искусства, — я ожидал от подобного заведения либо карикатурной литературности, либо грубого желания заработать деньги, но вынужден признать, что здесь соблюдается редкая пропорция меры.
— Москва, — ответила Асти, — вообще куда менее вульгарна, чем о ней любят говорить.
Арчибальд посмотрел на собеседницу с интересом. Ему нравились кошки, способные говорить о городе так, словно речь идёт не о географии, а о внутреннем устройстве сознания.
Когда они уже собирались уходить, Арчибальд достал кошелёк-котмоне, но их счёт почему-то оказался оплачен.
— Господа, — сказал официант с той вежливой невозмутимостью, которая особенно располагает к недоверию, — за вас уже рассчитались.
— Неужели! И кто же? — спросил Арчибальд.
— Кот Бегемот, — сказал он. — Крупный, чёрный такой.
Асти ничего не сказала, только хитро улыбнулась.
— Насколько мне известно, — медленно произнёс Арчибальд, — подобные персонажи — редкость!
— Москва любит баловать, — заметила Асти.
Друзья вышли на улицу, и некоторое время Арчибальд молчал, не то чтобы пытаясь объяснить произошедшее, но скорее отдавая себе отчёт в том, что далеко не всё в приличном городе обязано быть рациональным. Более того, некоторые вещи выигрывают именно от того, что остаются недосказанными.
На следующий день они решили снова гулять по старой Москве. Теперь город уже не производил прежнего впечатления. Он стал напоминать сложного собеседника, способного стать утомительным лишь в том случае, если пытаться понять его слишком поверхностно. Асти снова повела Арчибальда дворами и переулками, и в какой-то момент, когда шум улицы остался чуть поодаль, сказала, что хочет показать ему ещё одно место.
Это была небольшая гостиница, незаметная снаружи и удивительно уютная внутри.
На стойке ресепшен жила маленькая черепашка по имени Гого.
Она наслаждалась плаванием в аквариуме медленно и с таким видом, что её скорость переставала казаться недостатком и начинала выглядеть выбором.
— Похоже, здесь вообще умеют не торопиться, — сказал Арчибальд.
— Здесь, — ответила Асти, — не мешают себе жить.
Черепашка Гого подняла голову и посмотрела на них с той степенью спокойствия, которая бывает лишь у очень мудрых существ.
— В Москве устают не от скорости, — сказала она, — а от того, что пытаются соответствовать ей, вместо того чтобы позволить ей существовать отдельно от себя.
Арчибальд подошёл ближе.
— То есть, если я Вас правильно понимаю, проблема большого города заключается не в нём самом, а в той разновидности внутренней уступчивости, с которой люди и животные принимают чужой ритм за обязательный?
— Вы формулируете мысли длиннее и сложнее, чем это необходимо, — заметила Гого, — но по существу верно. Спешка редко принадлежит самому городу. Чаще всего это личное решение, не лишённое тщеславия, но весьма удобно замаскированное под обстоятельства.
Арчибальд рассмеялся.
— И что же, Гого, нужно делать, чтобы жить здесь с удовольствием, а не с хроническим ощущением, будто жизнь проносится мимо тебя, как скоростной поезд, а ты стоишь на платформе и понимаешь, сколько всего не успел?
Гого помолчала, как будто вопрос заслуживал не ответа, а предварительного внутреннего согласования с чем-то более основательным, чем просто мнение.
— Для начала, — сказала она, — стоит перестать считать, будто необходимо войти во все двери, которые город перед Вами открывает. Москва — это дом с тысячами дверей, и утомляет она прежде всего тех, кто принимает множественность возможностей за моральное обязательство. Между тем достаточно нескольких дверей, открытых по внутреннему согласию, чтобы город перестал быть испытанием и сделался средой.
В этот момент входная дверь едва слышно открылась, и в холле появился крупный чёрный кот. Он прошёл мимо так уверенно, словно не входил, а возвращался туда, где всё и без того давно принадлежало ему по праву.
Арчибальд и Асти переглянулись.
Кот чуть склонил голову в сторону Гого, затем в сторону Арчибальда, и в его взгляде было что-то вроде ленивой осведомлённости.
— Полагаю, — сказал он низким голосом, в котором насмешка и учтивость находились в тех редких пропорциях, при которых обе выглядят безукоризненно, — вы уже начали понимать, что в Москве вовсе не обязательно верить всем её легендам. Иногда достаточно вовремя встретить одну из них, — самодовольно хмыкнул он.
Чёрный кот неторопливо посмотрел на часы, которых у него не было.
— Кстати, раз уж вы в Москве, — сказал он, — у меня есть возможность провести вас сегодня в Большой театр. Почти бесплатно.
— Почти? — переспросил Арчибальд.
— Вам придётся сделать вид, что вы понимаете, что происходит на сцене, — ответил тот. — Впрочем, это условие там соблюдают далеко не все.
Бегемот лениво махнул хвостом.
— Идёмте. Пока ещё есть шанс попасть через служебный вход. Через главный — туда попадают только те, кто всё уже испортил.
Арчибальд почувствовал, что вечер начинает складываться именно так, как и должен складываться в приличном городе.
Продолжение следует
© Татьяна Пролеско, 2026
Проект "Мир Арчибальда"
Проект "Мир Арчибальда"
